митингах требовали крайних мер.
Но это если присмотреться. А приезжий не хотел присматриваться. Зачем? Куда приятнее было бездумно бродить по улицам, любоваться поднимающейся к небу готикой собора Святого Стефана, странной, как бы смиренно сжавшейся Миноритен-кирхе или затейливостью орнамента тонущих в зелени дворцов. Уходить в узкие тупички, где еще живо дышали XIV и XV века. Тишина, тень, непонятно как сюда проникший ломкий солнечный луч, сырость, запах затхлости. А во мраке нищей еврейской лавчонки неподвижно сидящая девушка, «белая, как шелковая лента», с глазами такой исступленной ветхозаветной красоты, что, казалось, все проблемы мира могли бесповоротно потонуть в них.
В такие минуты он забывался, цель делалась смутной, терялась совсем, и он становился просто Адамом Морауэром, коммивояжером. Но и в этом состоянии он не мог избавиться от ощущения, что все, с ним происходящее, – повторение. Куда б он ни шел, он шагал по своим следам, двойную ниточку которых видел всякий раз, оглядываясь.
Во время таких скитаний он дважды встречал озлобленного короткорукого молодого человека. Один раз в очереди в ночлежку на Мельдеманштрассе. Второй – утром на Иозефштрассе, недалеко от парламента. Проходили войска. Под музыку полкового оркестра шагал пеший строй драгун в синих венгерках. Молодой человек, сидя на скамейке со своим грязным пальто через руку, завороженно смотрел на слитно ударяющие по земле ноги.
Приезжий присел рядом. Усатый повернулся, вяло приподнял брови, показывая, что узнал его, затем опять стал смотреть на солдат.
– Как это удивительно, – сказал он глухо. – Такая масса людей, масса мускулов и мяса, и все это зависит от одной воли. – Он сладострастно вздохнул. Даже нездоровая, серая кожа его щек порозовела. – Неужели такого можно достигнуть? Все подчинить!
– А с какой целью? – спросил приезжий. – Чтобы делать что?
– Не важно. – Усатый пожал плечами. – Но подчинить! Неужели вы не чувствуете, какое в этом наслаждение?
Приезжий вдруг взял его за руку. У молодого человека в уголках непромытых с утра глаз белели светлые капельки грязи.
– Слушайте, вы бы хоть мылись. От вас даже пахнет.
– Я не ел со вчерашнего дня, – сказал усатый гордо. – А вы мне говорите о мытье.
Приезжий секунду смотрел на него, затем усмехнулся:
– Ладно. Пойдемте закусим где-нибудь. Но только держитесь от меня чуть подальше. Хотя бы на шаг.
Они пообедали у городского парка на открытой веранде. Молодой человек ел жадно и неряшливо, кусочки рыбы и желе от яблочного пирога падали у него изо рта. Насытившись, он отвалился на спинку стула и, презрительно сощурив глаза, скрестил на груди коротенькие ручки.
На Ринге уже начался обычный променад. Женщины, роскошно одетые, в ажурных юбках, сквозь которые можно было видеть чулки до колена, в синих, зеленых платьях с большим вырезом, покрытым газом, с выставленными напоказ драгоценностями. Мужчины с тростями, в шляпах, цилиндрах, молодые – с усиками «кайзер», постарше – в бакенбардах. Слышалась то темпераментная венгерская речь, то гнусавый немецкий говор аристократов из Богемии, и чешская фраза перебивала порой польскую или итальянскую.
– Хоть бы война какая-нибудь началась, что ли! – сказал вдруг пышноусый. Им овладел приступ злобы.
– Зачем?
– Чтобы все полетело к черту! – Взмахом руки он обвел и полную народом улицу, и здание оперы с канделябрами дальше влево, и зелень каштанов, и голубое яркое небо. – Чтобы все пошло на мыло! – Затем он осекся и, переменив тон, искательно заглянул приезжему в глаза. – И кроме того, на войне можно выдвинуться, верно ведь?
Томý сразу сделалось скучно. Он вздохнул.
– Так вы куда сейчас?
– В Пратер. Там сегодня митинги. Буду открывать дверцы у карет.
– Какие митинги?
– Ну, христианских социалистов, например.
Приезжий вдруг забеспокоился:
– А какое сегодня число?
– Двадцатое июня.
Приезжий встал:
– Отлично. Поедемте вместе.
Асфальт Рингштрассе медленно тек под копыта коней, потом он сменился торцовой мостовой Главной аллеи. Кончилась весна, полно и властно вошло в свои права лето. Могучие каштаны аллеи отцветали, легкий ветер нес в воздухе трепетные белые лепестки. Фиакр повернул к Ротонде; смягчая июньскую жару, донеслось дыхание водной глади Дуная. За береговой дорогой река изредка просверкивала золотом между домами и деревьями, и там, на другой стороне, над заливными лугами виднелись уже сельские домики с черепичными крышами, с аистиным гнездом возле трубы.
Тишина, уют, ласковое довольство…
Приезжий вдруг совсем забыл, зачем он здесь. Голубая бабочка села ему на колено – маленький комочек жизни, аккуратная, с белыми ножками под сереньким мохнатым туловищем. Он смотрел на нее, и крошечное животное отвечало ему покойным взглядом неподвижного, обведенного желтой каемочкой темного глаза.
Он схватился за голову. Кто он сам такой? Что он тут делает?.. Он дико оглянулся на пышноусого оборванца.
Возле здания Ротонды кучер обернулся:
– Господа прикажут здесь?
На поляне было пусто, но у входа теснился народ. Митинг начался.
Трое молодых людей стояли неподалеку от дверей, держась особняком от толпы. Один, в офицерском гусарском мундире, длинноносый, совсем юный, но уже потасканный, раскуривал сигаретку. Второй, плечистый, крутогрудый и, видимо, необычайно сильный, осматривался вокруг равнодушным тяжелым взглядом. Он был в штатском, как и третий, вертлявый, вислозадый, с белесыми ресницами на розовом поросячьем лице.
Пока приезжий расплачивался с кучером и шел к Ротонде, вертлявый успел дважды вынуть из кармана зеркальце и дважды самодовольно посмотреться в него.
Возле дверей в зал приезжий остановился. Налегая друг другу на спины, тесно стояли ремесленники, торговцы, служанки. Толпа молчала. Внутри очередной оратор рассуждал о городском самоуправлении.
Приезжий закусил губу. Он должен был что-то сделать здесь. Нечто большое и страшное начиналось на мирном лугу. Ему следовало что-то предпринять, чтобы остановить это. Но он не мог собраться с мыслями.
– Позвольте!
Его сильно толкнули. Он моментально пришел в себя.
Трое молодых людей стояли рядом. От всех несло пивом.
– Осторожнее!
Потасканный офицерик презрительно спросил:
– А что будет?
– Пощечина, – ответил приезжий. Его сильное тело напряглось, красные пятна гнева поплыли перед глазами.
– Ну-у?.. – недоверчиво протянул плечистый каким-то жутко пустым, равнодушным тоном. Он поднял палец, поводил им перед самым носом приезжего. В другой руке у него была толстая трость. – Ты что, кусаешься?
Третий, вислозадый, опять озабоченно глянул в зеркальце. (Как если б в его физиономии могли произойти изменения за истекшие несколько минут.) Вообще он был похож на актера, готовящегося к выходу. Он сказал:
– Оставьте, господа. Не время.
Чей-то голос произнес над самым ухом приезжего:
– Не связывайтесь. Это же Юрген Астер.
Толпа уже расступилась, готовя проход для троих.
Юрген Астер!.. Приезжий сжал зубы и лихорадочно огляделся. Юрген Астер, будущий «Отец» и «Руководитель»! Вдруг все ему сделалось ясно. Здесь, в этом мирном парке, в
